1+9. Сборник

1+9. Сборник. Сост. Владимир Загреба. – Франкфурт-на-Майне: «Литературный европеец», 2011.

Идея этой стильно оформленной книжки (оформление Михаила Архипова) проста и оригинальна – взять фотографии известного фотохудожника Владимира Сычева (Сам Сычев от титула «фотохудожник» отказывается, относя себя к фотографам, т. е. к тем, кто не создает, а отображает действительность. Здесь с ним можно поспорить) и попросить девятерых писателей российского происхождения, на тот момент оказавшихся в Париже, о них высказаться. Отозвались на творчество собрата-фотографа Виталий Амурский, Владимир Батшев, Николай Боков, Владимир Загреба, Татьяна Ивлева, Андрей Лебедев, Ара Мусаян, Николай Пырегов, Рудольф Фурман. Получилось – любопытно. Во-первых, в книжке есть на что посмотреть: мастер отобрал для нее 15 российских фотографий и столько же французских. Все они черно-белые. Отдельный цикл – цветные фотографии участников сборника – писателей, позирующих живописной группой в разных местечках Парижа и в пригороде Пюто; из них наиболее интересным показался мне портрет поэта Виталия Амурского, подлинный портрет, без скидок на фотографию, – с глубиной и трагизмом. Второе, что привлекает в сборнике, – возможность прочитать разные мнения о работах Сычева и сравнить их со своим. Перед нами своеобразное «соревнование поэтов» наподобие средневекового поэтического турнира в Блуа, на котором некогда блеснул Франсуа Вийон. В даннном случае, как кажется, победителя нет. Мне были равно любопытны эссе-размышления Бокова, Пырегова, Батшева и Ивлевой, афористичные миниатюры Мусаяна, многочастная философская статья Лебедева и детективно-криминальная Загребы, а также стихи Фурмана и Амурского...

Все же главными героями книги стали Фотографии. Скажу так: их российская часть, на мой вкус, явно обыгрывает французскую в силе и пронзительности. Хотя французским «картинкам» не откажешь в живописности, пикантности и даже странности (все же мы чужаки в той – парижской – жизни). Российские работы Сычева, в 1980 году выехавшего из СССР, пришлись на редкость ко двору в западных журналах, тогда же были напечатаны во французском еженедельнике «Пари-Матч», в немецком иллюстрированном журнале «Штерн», американском фотожурнале «Лайф». Думаю, не ошибусь, предположив, что попали они туда в первую очередь как орудие пропаганды: эти фотографии больше говорят о «советском рае», чем десятки антисоветских брошюр. И, однако, не соглашусь с теми, кто видит в фотохудожнике «обличителя», «диссидента и антисоветчика». Нет! Он фотографировал жизнь. Ловил ее моменты, не задумываясь о том, как будут впоследствии интерпретированы эти застывшие кадры с кусками живой, еще теплой жизни. Подтверждение своим словам нашла в интервью самого мастера Виталию Амурскому: «Я снимал и снимаю то, что у меня перед глазами. Позже, видимо, появляется драматургия и драматизм композиции». Поневоле приходят в голову русские художники-передвижники, также отображавшие то, что было перед глазами: последний кабак у заставы (Перов), крестный ход в Курской гу-бернии (Репин)... То и другое, кабак и Крестный ход, – с его нищей братией и размахивающими плеткой жандармами, – были частью жизни народа...

Вот и на «картинах» Сычева можно увидеть жизнь без прикрас: пьяного, лежащего на присыпанной снежком земле, мимо, не оглядываясь, идет женщина («Город Александров»); людей, тесно сгрудившихся в очереди за какими-то «промтоварами» («Москва»); остановившийся поезд, из него выходят два одноногих инвалида на костылях, оба с папиросами, а поо-даль на мокром перроне примостился транспарант с изображением Ленина и с лозунгом «Коммунизм – светлое будущее всего человечества» («Сухуми, 1978»). Художник фотографировал не декорации, он не моделировал действительность – он просто ловил нужный момент и снимал, и на получившейся картинке оставался отпечаток каждодневной российской жизни. Правда, запечатленный миг получался гораздо более значимым и метафоричным, чем быстротекущая реальность. Вот еще одна фотография – «Московский поцелуй, 1972». Нет, не кажется мне, как предположил один из участников сборника, что немолодая женщина, которую посреди людной улицы обнимает и целует мужичок в кепке, – это его мать или жена. Скорей всего, малознакомая или вовсе незнакомая прохожая. Но бывает такое: что-то случается в жизни – то ли письмо хорошее получено (в руках у мужичка лист бумаги), то ли жизнь дала новый шанс, то ли горячительные напитки привели в состояние куража... Признаюсь, эта фотография – одна из наиболее удачных в «русском» фотоальбоме.

А если говорить о «французском» – тут для меня первенствуют женщины. И та, что летним утром на парижской набережной, выставив на обозрение точеные ножки, попивая кофе и лениво закусывая круассаном, ведет свою веселую женскую игру с тремя молодыми мужчинами («Париж, набережная, 1999»). Уж не Клеопатрин ли торг подсмотрел русский с фотокамерой? А молоденькая тщедушная негритянка в этой группе не напоминает ли обязательного негритенка на картинах великих венецианцев, изображающих обольстительных пышнотелых Венер? Вызывает любопытство и та неприметная женщина в темном платье и со скромным пучком на голове, показанная со спины и в профиль, что осенним утром сидит на засыпанном листьями парапете набережной, то ли за вышиваньем, то ли погруженная в свои мысли («Париж, 1986»). Бывшая «сирена», по догадке одного из участников сборника? А если просто старая дева, со своей внутренней драмой, с поманившей, но так и не случившейся любовью, с бесконечным одиночеством, разделить и просветлить которое способна только природа? И как же она хороша на этом снимке! Природа не природа, а та «городская среда», что окружает женщину: утренняя река, набережная, кораблик на приколе, вдалеке красивый мост и абрис башни на том берегу...

О девочке с еще одного снимка, пятилетнем ребенке, серьезно смотрящем куда-то вниз сквозь решетку ограды и держащем в руке игрушечный пистолет, Татьяна Ивлева рассказала целую захватывающую историю, случившуюся в 30-х годах прошлого века в американской глубинке. Писательница увидела в малышке с фотографии возможную «будущую Бонни Паркер» ничем не примечательную девчонку, ставшую грабительницей и в 23 года застреленную полицейскими вместе с ее дружком Клай-дом. А я, глядя на этот снимок, вспомнила последние кадры антониониевского фильма «Забриски-Пойнт», юная героиня которого представляет, как от ее выстрелов рушится все вокруг и ненавистный ей мир начинает гореть синим пламенем.

Нет, не может «просто фотограф» и не могут «просто фотографии» дать такую обильную пищу для нашего воображения. Лучшие работы Владимира Сычева – не голая фиксация действительности, а ее интуитивное постижение, попытка проникнуть в не познаваемую разумом область. А сам Владимир Сычев – как ни отпирайся он от этого наименования, – художник. И ничего тут не поделаешь!

Наташа Оуэн. Кокотут. Этюды. Илл. К.. Зейтунян-Белоус. – М., 2010.

Странное название «Кокотут» происходит от имени попугая, героя одного из рассказов. В рецензиях обычно пишут, что автор в литературе не новичок. Так вот, Наташа Оуэн как раз новичок. «Кокотут» – ее первая книжка – сложилась благодаря одному счастливому обстоятельству. Наташа, уже далеко не девочка, открыла в себе способности слышать и понимать язык окружающих ее вещей. Талант этот редкий, обычно им бывают наделены сказочники и поэты. Если искать определение для ее небытовой прозы, напрашивается словечко «романтическая». Для писания, как и для чтения такого рода сочинений требуется определенный строй души. «Была ему звездная книга ясна, / И с ним говорила морская волна», – писал Баратынский о высоком носителе этого душевного строя, Гёте. Еще один пример – Ганс Христиан Андерсен. Он мог так рассказать драматичную историю рождественской елки, словно сам побывал в ее древесной «шкуре». Наташа Оуэн может вообразить себя и серой стеной на гавайском фривее, и осенним дождем, и луной в саду, и тропической ночью.

В этом своем качестве «соглядатая» тайн природы и «поверенного» окружающих нас вещей Наташа Оуэн рассказывает непосвященным, какие чудеса принес с собой закат в заливе Ангелов («Закат»), какой диковинный мир существует внутри бассейна («Бассейн»), как таинственно рождается плод у дерева манго («Манго»). Цикличность, наблюдаемая в природе, перекочевывает в прозу завороженного ею автора – и он спешит нам поведать, какими были облака в начале дня, в его зените и в конце («Облака»), что собой представляет фрукт айва как плод, висящий на дереве, и как «королева варенья». Рецепт варенья прилагается («Айва»). В метафизическом смысле эти крохотные рассказики дают нам непривычную проекцию, когда не человек разглядывает вещный мир, а мир природы и вещей следит за ним из своего укрытия. А чаще даже и не следит, ибо живет своей автономной жизнью. «В ночном саду гуляла полная луна. Тонкий зеленоватый диск опускался на старую скамейку между двумя раскидистыми шефлерами, катился за карликовые деревца клубничной гуавы, крался между тремя кокосовыми пальмами-сестрицами.» («Луна в саду») В этом отрывке меня остановило название дерева «шефлер» или «шефлера». Пришлось обратиться к Интернету, и выяснилось, что дерево это зонтичное, что сейчас его часто разводят в домашних условиях, что родом оно из Австралии и Новой Зеландии, хотя названо так в честь ботаника из Данцига по имени Шефлер. Уверена, что далеко не все читатели знают это симпатичное, судя по картинке в Интернете, растение. Но вернемся к книге.

Зачины ее этюдов – так она обозначила жанр своих писаний – настраивают на сказку: сейчас что-то случится. И случается – только не в обычном, а в метафизическом смысле, фабулы как таковой у этих миниатюр нет. Язык Наташи Оуэн – особый, приподнято-романтический, свободно распоряжающийся метафорой: «Начинался обычный четверг поздней парижской осени. Казалось, что город уже с утра был накрыт старым прозрачным серым одеялом; в некоторых местах оно поизносилось, и через прорехи пробивалось тусклое холодное солнце» («Четверг»).

Еще один талант Наташи – умение подбирать себе союзников. Книжка получилась праздничной, благодаря симпатичным черно-белым рисункам-иллюстрациям, нарисованным словно детской рукой. Рисовал их, однако, не ребенок, а художница Кристина Зейтунян-Белоус, ей же, по-видимому, принадлежат оригинальные заставки к текстам: названия этюдов, многократно повторенные и написанные разными шрифтами и размерами. Получилось просто и красиво. Этюды Наташи Оуэн носят подзаголовки – «Из серии ‘Ташкент’», «Из серии ‘Гавайи’», «Из серии ‘Париж’», «Из серии ‘Ницца’». Родившаяся в Казахстане, кончившая институт иностранных языков в Минске, жившая на Урале, много лет проработавшая переводчиком с французского в Ташкенте, вышедшая замуж за известного американского астронома и поселившаяся в Гонолулу, Наташа повидала много стран, городов и весей. Однако самые интересные миниатюры, на мой взгляд, написаны ею на основе ее детских и юношеских впечатлений. Выделила для себя два этюда, больше других напоминающих сказки: восточную – «Шайдулла» и уральскую – «Августа». Герои обеих – рыжеволосая аптекарша Августа и «колдун» татарин Шайдулла – люди странные и загадочные, как и положено героям сказки или «романтической истории». Линия судьбы персонажей не прояснена, она так и остается загадкой как для читателя, так и для автора. Шайдулла рано утром ушел в «пещеры» – и не вернулся. Красавица аптекарша умирает от непонятной хвори. Смерть Августы случилась зимой, а весной «ожил Августин сад, брызнули голубыми слезами подснежники, желтыми зрачками смотрели на мир кувшинки, броско горел на поляне марьин корень. Дом стоял пустым и безжизненным. В одну из жарких летних ночей он занялся рыжим пламенем и сгорел к утру дотла. Поселковые говорили, что Августа забрала его с собой, как хранителя ее страшной тайны». Мне кажется, что в дальнейшем Наташа Оуэн уйдет от бессюжетного этюда в сторону сказки или романтической новеллы, дорогу к которым она начала протаптывать. Есть на ее пути и подводные камни – излишняя красивость, вообще словесное излишество. В крохотном тексте языковые промахи намного заметней, чем в длинном. Романтическая приподнятость языка располагает к тому, чтобы «сделать красиво»: «Из сада пришла ночь, опустилась на воду тихой шалью в летних цветах». На мой вкус – перебор. Но таких фраз у Наташи немного. Наташину книгу читала я в саду, среди зелени, и было это чтение легким и необременительным – как в детстве, когда сам процесс чтения приносит чистую беспримесную радость...

Ирина Чайковская, Бостон