Наталия Кривинская – Эдвард Казинец

 

Наталия Кривинская

 

 

Самая эфемерная коллекция

 

Отпускай хлеб твой по водам, потому что по

прошествии многих дней опять найдешь его.

Экклезиаст 11:1

 

Эдвард Казинец (Edward Kasinec) – американский славист, библиограф, источниковед и культуролог. Наверное, нет ни одного специалиста в области славянской культуры в Америке, кто не знает его прямо или косвенно. Для меня, как и для многих других, его имя прежде всего связано со Славяно-Балтийским отделом Нью-Йоркской публичной библиотеки, который он возглавлял 25 лет.

Эдвард Казинец – автор более чем сотни научных публикаций по славянской книжноcти, истории, искусству, религии, архивному делу и смежным дисциплинам. Параллельно он инициатор и куратор выс-тавок, поражающих уровнем научной подготовки и уникальностью подобранных материалов, а также организатор и участник научных конференций по американо-евразийским связям в широком культурно-историческом понимании этой темы. Однако его статьи, опубликованные, в основном, в рассчитанных на специалистов изданиях, известны не столь уж широко. К тому же, стилистика его научных публикаций, всегда строго конкретных и выстроенных по жесткой схеме, не оставляет возможности для отклонений от темы и тем более лирических отступлений. И мало кто знает, что он за человек, как сложилось, что он выбрал именно эту профессию, и каким непростым был его путь.

Я не ставлю целью обзор научной деятельности д-ра Казинца, анализ его публикаций – отдельная тема. Его статьи останутся в дар будущим поколениям, и неленивый ум найдет там золотые россыпи. Пересекаясь с Эдвардом в течение многих лет по роду исследовательской работы, я хочу написать о нем именно как о человеке, живущем среди нас, насколько позволяет мне опыт профессионального общения и наблюдательность. Говорить о себе он не любит. Так что это будет весьма субъективный очерк с отступлениями и комментариями о жизни человека, занимающегося странной, кропотливой и многим непонятной работой – коллекционированием источников знаний и их систематизацией.

Чтобы обозначить систему координат, надо сказать, что родился Эдвард Казинец в Нью-Йорке сразу после Второй мировой войны в семье эмигрантов из Закарпатья. Он истинный американец, его родной язык английский, и не семья, по его словам, определила его профессиональную стезю. Меня всегда интересовало, каковы были стимулы, жизненная философия и те пути, которыми он пришел к этой профессии, тем более что начал он издалека – с истории и востоковедения.

Объектом своих первых научных исследований, еще в годы учебы на историческом отделении Колумбийского университета, Эдвард выбрал Иакинфа Бичурина (1777–1853) – архимандрита Православной Церкви, возглавившего в 1807 г. Русскую духовную миссию в Пекине. Несмотря на превратности судьбы, Бичурин стал одним из первых русских ученых-специалистов в области китайского языка и культуры, дипломатом-переводчиком и в конечном итоге одним из основоположников российской синологии.

Хотя в ту пору о библиографии и источниковедении Казинец еще не помышлял, интересно, что уже здесь, как в увертюре, сосредоточены многие темы и направления дальнейших его исследований, связанные прямо или косвенно с постепенным развитием его интереса к источниковедению: история, пересечение и взаимовлияние культур, исторические личности и их роль и, конечно же, религия, к которой восходят истоки славянской книжности – главной специализации Эдварда Казинца.

Итак, он коллекционирует источники знаний. Его необъятная коллекция принимает в одной из своих ипостасей формы каталогов и библиографических описаний (тех самых, которыми мы пользуемся в библиотеках, считая за должное). В своей же основной неявленной форме эта коллекция существует лишь в сознании и, как любая пополняемая коллекция, она в постоянной динамике; это динамика поисков и сопоставлений найденного с уходом в глубину веков и необъятность географических пространств.

Область научных интересов Эдварда Казинца, охватывающая исторические периоды от начала рукописной славянской книжности (ранний XIV век) до настоящего времени и пространство от Евразии до Америки, перекидывает виртуальный мост через океан. Сам же он за последние 40 лет объехал 70 стран мира и совершил кругосветное путешествие.

В источниковедении есть важное понятие – информационная грамотность (information literacy). Она становится все важнее, в частности, в связи с Интернетом, где для достоверности лавины информации практически невозможно установить какие-либо надежные стандарты. Пути, какими новая информация поступает и изыскивается, могут быть самыми невероятными, и поиск по заданной теме может провести по пространству и времени со свойственной этим категориям безграничностью. Для плодотворной работы в этой области необходимо обладать не только в буквальном смысле энциклопедическими знаниями, но и тем типом мышления, которое способно осознавать временные диапазоны истории, уметь хранить в памяти уже известные факты и концепции и сопоставлять их с новыми, то есть держать в руках метафорическую «связующую нить».

 

Книги

Работа источниковеда и библиографа непосредственно связана с редкими книгами. Через руки Эдварда Казинца прошли невиданные раритеты. На мой вопрос, что именно по времени было самым ранним, он не задумываясь ответил: молитвенник начала XIV века, который был приобретен с его помощью Нью-Йоркской публичной библиотекой и экспонировался впоследствии на выставке Three Faiths: Judaism. Christianity. Islam (октябрь 2010 – февраль 2011), одним из инициаторов и кураторов которой он являлся. Помимо библиографической работы он постоянно занимается собирательской деятельностью. Он лично знает большинство букинистов и коллекционеров в этой области, причем не только в Америке, но и в Европе и России, и успевает следить за книжными аукционами и рынком редких книг. Быть библиофилом, как известно, нигде не обучают, нужно иметь дар и интуицию и умение находить людей. На этих людей ему везло. Он еще успел застать уходящую плеяду интеллектуалов первой и второй волны эмиграции, среди которых были замечательные коллекционеры и знатоки русской истории и литературы. Это Н. Мартьянов – владелец легендарного нью-йоркского книжного магазина, Ида Глейзер из книготорговой фирмы Four Continents, перешедшей впоследствии к В. Камкину, и многие другие. В академическом мире – профессор Марк Раев, которому мы обязаны, в частности, правдой о русской эмиграции; Саймон Карлинский, профессор русской литературы в Беркли, историк Николай Рязановский, автор знаменитого учебника «История России». Интересно, что и С. Карлинский, и Н. Рязановский родились в русской колонии в Китае в семьях русских эмигрантов первой волны и эмигрировали с родителями в отрочестве в конце 1930-х годов в Америку, где стали коллегами (вот судьба!).

Так сложилось, что по возрасту Эдвард Казинец наблюдал смену поколений русских эмигрантов, бережно хранивших и продолжавших традиции русской культуры в изгнании. Возникла проблема спасения их домашних библиотек, которыми те люди столь дорожили. Сохранение их книжных собраний стало одной из забот ученого, он спас много ценного. Знаком он был и с Павлом (Полом) Фекулой, знатоком русской старины и культуры и коллекционером, обладавшим громадным собранием редчайших русских книг. Одним из самых значительных событий в период работы Казинца в Нью-Йоркской публичной библиотеке было приобретение Славяно-Балтийским отделом при консультационном и административном посредничестве Эдварда значительной части коллекции П. Фекулы, которая в 1990-е годы была передана наследниками как donation. Два фолианта каталога, изданного фондом Фекулы в его память и в честь тысячелетия крещения Руси, с отмеченными названиями приобретенных библиотекой книг, находятся на полках в открытом доступе в общем зале.

Естественно предположить, что и сам Казинец обладает крупным собранием редких книг, тем более что является членом Grolier Club – основанного в 1884 году крупнейшего и старейшего в Америке общества библиофилов. Однако в ответ на мой вопрос по поводу его личной библиотеки, он, вопреки ожиданиям, сказал, что, коллекционером себя не считает и обычно, закончив работу над определенной темой исследований, не держит в дальнейшем книги и источники по теме, а передает их как donation в исследовательские центры и библиотеки соответствующего профиля. Он пояснил, что делает это не из альтруизма, а из необходимости сохранить результаты своего труда для будущего и сделать эти материалы доступными как можно большему числу людей. Часто на его книгах остается его персональный экслибрис работы русского графика Ю. Люкшина.

Так, научная библиотека вашингтонского музея Хиллвуд, самого крупного собрания произведений русского изобразительного и декоративно-прикладного искусства в Америке, в 2004 году получила часть его коллекции. В пресс-релизе, объявлявшем о приобретении библиотеки Эдварда Казинца, содержащей исследовательские материалы по искусству России и Восточной Европы, отмечено: «Коллекция Казинца углубила и расширила существующее в Хиллвуде собрание материалов, связанных с царской Россией. Новоприобретенная коллекция богата описанием людей и географических мест Российской империи и фотографиями. Она включает также образцы рекламы и графического дизайна конца XIX – начала XX вв., образцы денег императорской России, а также образцы текстиля. Важным дополнением к уже существующему книжному собранию Хиллвуда стали книги по русскому и восточноевропейскому авангарду и советскому декоративно-прикладному искусству. Другая часть – книги по православию и Восточно-Европейской Церкви, искусству старинной славянской книги и материалы, связанные с взаимовлиянием России и мировой культуры вообще» (перевод мой. – Н. К.).

Библиофилам этот перечень говорит о многом. Расстаться добровольно с такими сокровищами не каждый бы сумел. Но это свидетельствует не только об отсутствии страсти к накопительству и излишествам в эстетике его жизненого стиля, вероятно, идущего от раннего увлечения Востоком. Есть и другой аспект, и тут я согласна с Е. Коган и Г. Михеевой, авторами статьи об Эдварде Казинце, где они пишут, что, знакомый с печальной участью многих книжных домашних собраний, он уже сейчас пытается решать судьбу своей библиотеки: 2300 томов приобретены Hillwood Research Library¹ и другими центрами изучения славянской культуры в Северной Америке.

Сейчас он закончил работу над каталогизацией части своей библиотеки (2000 томов), посвященной истории книжности, и намерен сделать donation Университету Вирджинии. То есть это забота не только о поиске и сохранении, но и о передаче знаний будущим поколениям, ставшая для Эдварда делом жизни. Звучащая, возможно, несколько патетически, последняя фраза заставляет меня добавить, что для изучающих славянскую культуру в современной Америке не проложена магистраль и нужно постоянно доказывать словом и делом необходимость изучения взаимовлияния культур в контексте истории и современности.

 

САМЫЕ КРАТКИЕ МЕМУАРЫ

В 2009 г. Казинец опубликовал статью I Remember («Я помню»)². Это не тома воспоминаний, живописующие в красках и эмоциях его богатую событиями и замечательными встречами жизнь. Из всех мне известных это самые краткие воспоминания – они составляют 9 страниц с двумя фотографиями, из них больше страницы занимают сноски и ссылки (вот что значит – библиограф!). В хронологическом порядке он описывает этапы своей профессиональной карьеры как ученого. Я перечитала статью дважды, первый раз – с точки зрения хронологии событий, второй – фокусируясь на упоминаемых людях. И вдруг, как в стереоскопе, изображение путем наложения ожило и стало ясно, что при всей лаконичности изложения и отсутствии приемов описания можно увидеть картину intellectual journey, начатую в ранней юности, а точнее, еще в детстве, и продолжающуюся по сей день. И это для него главное.

В части под заглавием «Москва и Оксфорд» он описывает свою остановку в Лондоне по дороге в Москву с целью встречи в Оксфорде с Джоном Симмонсом (John Simmons), известнейшим английским библиографом-славистом, библиотекарем All Souls College. Симмонс показал Эдварду Казинцу личную богатейшую библиотеку по славистике и библиографии и поделился своими контактами в среде ведущих библиографов московских научных библиотек. То есть «лиру» передал и в путь благословил. Гипнотическая атмосфера и энергетика старейшего в мире университета и торжественный обед, на котором присутствовали английские лорды и несколько нобелевских лауреатов, запомнились молодому американцу на всю жизнь, тем более что это была его первая заграничная поездка. На следующий день Эдвард был представлен профессорам All Souls; среди них был Исайя Берлин, о встрече с которым в декабре 1945 г. Анна Ахматова написала свои знаменитые строчки: «В легкий блеск перекрестных радуг разговор ночной превращен». Именно его принято считать прототипом Гостя из Будущего в «Поэме без героя». Гостем из Будущего (видимо, таково одно из его предназначений) стал он, хоть и не в столь роковой роли, и в биографии Эдварда Казинца: именно эта поездка в Оксфорд и произошедшие встречи и знакомства стали поворотным пунктом в жизни молодого человека, окончательно убедив его в выборе источниковедения и библиографии как основной специальности.

В Россию Казинец направлялся с научной темой «Московский период в карьере митрополита Филарета». Литература и первоисточники, посвященные Филарету, необъятны. Поэтому Эдвард благоразумно ограничил свое исследование московским периодом его жизни и деятельности (1821–1867). Самому Казинцу тогда было только 26.

Понятно, что исследования в недрах российских библиотек и сама стажировка в Москве со всеми встречами, профессиональными и личными, практика в живом русском языке и просто жизнь в другой стране были важным опытом. Помогло это и завязыванию прочных профессиональных контактов, которые продолжаются по сей день.

По возвращении из России была работа библиографом-библиотекарем в Славянском отделе библиотеки Гарварда, сопровождавшаяся курсом погружения в изучение польской, белорусской и украинской культур. Там он встречался и беседовал с профессором (visiting professor) из Польши, преподававшим в летний семестр 1978 года философию, – то был Кароль Юзеф Войтыла. Вскоре, в том же году, к большой неожиданности знавших его по Гарварду, профессор Войтыла был избран Папой Римским и принял имя Иоанн Павел II.

Тем временем Интернет завоевал мир, и в связи с новыми требованиями изменилась система библиотечной каталогизации. Возникла также необходимость в оцифровке библиотечных фондов. Изменения в политической ситуации стран Восточной Европы, окончание пресловутой холодной войны и хлынувший поток новой информации лег и на плечи библиографов и источниковедов. По поводу любых возникающих трудностей Казинец использует свое любимое русское выражение, говоря при этом совершенно без акцента: «Ничего, переживем...»

Когда в 1984 г. Эдвард Казинец возглавил Славяно-Балтийский отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки, он уже обладал таким опытом и знаниями, что огромный фонд, попавший в его руки, был ему не страшен. Более того, сосредоточил в себе все темы предыдущих этапов. Произошло точное совпадение.

 

ДРУГИЕ БЕРЕГА

«Когда, в ноябре этого пулеметного года (1917. – Н. К.) (которым, по-видимому, кончилась навсегда Россия, как в свое время кончились Афины или Рим), мы покинули Петербург, отцовская библиотека распалась... Прошли еще годы, – и вот держу в руках обнаруженный в Нью-Йоркской публичной библиотеке экземпляр каталога отцовских книг, который был отпечатан еще тогда, когда они стояли плотные и полнокровные на дубовых полках и застенчивая старуха-библиотекарша в пенсне работала над картотекой в неприметном углу.» (В. В. Набоков. Другие берега)³.

«Другие берега» я прочла на заре туманной юности в России в начале 70-х годов в западном издании, когда Набоков был официально запрещен и «хранение и распространение антисоветской литературы» каралось законом. Эту книгу мне дал Ярослав Владимирович Вербовский, крупнейший ленинградский библиофил, имя которого хочу здесь упомянуть и почтить его память. Знакомству с ним я благодарна судьбе⁴. Интересно, что у нас с Казинцом нашелся в Нью-Йорке общий знакомый, близкий к Ярославу Владимировичу, – Алик Рабинович, один из последних представителей старой школы российских библиофилов и библиографов, собравший одну из крупнейших в Америке частных коллекций редких русских книг и издавший ее изысканный каталог⁵. Его коллекция в лестных словах упомянута в статье Э. Казинца и Р. Дэвиса в книге Treasures into Tractors⁶.

Процитированные выше набоковские строки, помню, привлекли мое внимание прежде всего потому, что тогда мне было странно, каким образом книги, принадлежавшие семье Набоковых, оказались в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Тогда я не ведала, что этот отрывок удивительным образом станет для меня средоточием тем и событий моей дальнейшей жизни. Прежде всего, по профессиональной необходимости, я стала одной из немногих, кто начал в то время в России заниматься архивными исследованиями, связанными с распродажей большевистским правительством национального культурного наследия, включая так называемое национализированное имущество. Таким образом, я нашла объяснение набоковской истории с книгами, о которой всегда помнила. Я заинтересовалась эмиграцией первой волны и интерес этот не утратила по сей день. Не без влияния набоковских мемуаров и прозы, равно как и литературного творчества многих других его современников-эмигрантов, я сама эмигрировала. В силу обстоятельств я попала именно в Нью-Йорк. И, оказавшись в Нью-Йорке, естественно, пришла в читальные залы Публичной библиотеки на Пятой авеню в первые же дни моего здесь пребывания. Это было 21 год назад. Хорошо помню: поднялась на второй этаж, где тогда располагался Славяно-Балтийский отдел, и остановилась перед дверью, где висела таблица транслитерации кириллицы на английский, которую я аккуратно скопировала, подумав при этом, что вот, видимо, пароль для входа в эту дверь и в этот мир (и не ошиблась). Я просмотрела каталоги отдела, поразившие меня своим богатством. Потом набрала на компьютере наугад несколько имен (помню, одним из них был Владислав Ходасевич, меня всегда занимавший). Передо мной на экране побежала вереница материалов. Такого я не ожидала. Что бы я ни спросила – у них было все. Даже редкие издания по истории Петергофа, где когда-то я работала куратором исторического музейного архива, я получила, не веря глазам своим, через 10 минут, в специальных футлярах с откидными клапанами, перевязанными крест-накрест веревочкой. Я была ошеломлена. Естественно, я стала постоянным читателем библиотеки, куда приходила за успокоением в начале своей нелегкой эмиграции. Там я чувствовала себя в своем мире.

В недавнем разговоре я узнала от Эдварда о том, что Набоков по приезде в Нью-Йорк из Европы перед началом Второй мировой войны, приходил в библиотеку для встречи с тогдашним директором Славянского отдела А. Ярмолинским. Достоверно не известно, о чем они беседовали; предположительно, Набоков хотел получить там работу. Но интересно, что много лет спустя после смерти Набокова его архив был приобретен именно Нью-Йоркской публичной библиотекой и сейчас находится в Berg Collection. В разборе и каталогизации этого привезенного из Швейцарии архива принимал участие и Эдвард Казинец. Именно здесь хранится рукопись англоязычного варианта «Других берегов» – Speak Memory. Мне довелось ее увидеть – это пачки небольших библиотечных карточек, на которых Набоков писал карандашом. Там же и знаменитые рисунки бабочек...

Когда недавно, в 2008 году, Славяно-Балтийский отдел как структурная единица был расформирован, я очень горевала. Дверь теперь заперта, но табличка на ней осталась...

А в 1997 г. в библиотеке проходила выставка «Романовы. Их империя. Их книги». Материал выставки был мне особо близок и дорог, поскольку, в частности, был связан с моим предыдущим опытом работы в Петергофе. Посмотрев все внимательно, я уже шла к выходу, когда заметила небольшую группу экскурсантов. Ее вел молодой человек, чьи комментарии привлекли мое внимание глубиной, удивительной для англоязычного «иностранца», – так мне, помнится, подумалось (как смешно это теперь вспоминать!). Я присоединилась и стала слушать. После экскурсии я подошла к нему поблагодарить, узнать, кто он такой, и представиться. Так я познакомилась с Эдвардом Казинцом, можно сказать, случайно.

После четырех лет мытарств в Нью-Йорке мне, наконец, удалось снять квартиру в Манхэттене в хорошем месте на Upper East Side. Исторически в конце XIX – начале XX вв. это был район, где концентрировались эмигранты из Восточной Европы, в основном из Венгрии и Чехословакии. В нескольких шагах от моего дома, на той же стороне, до сих пор находится роскошное массивное здание в стиле неоренессанса с надписью на фронтоне под карнизом крупными рельефными буквами: National Bohemian Hall. И ниже, по-чешски, – Narodni Budova. Тогда здание было в стадии многолетней консервации. Я навела справки и выяснила, что оно было построено в 1887 г. как культурный, образовательный и общественно-политический центр эмигрантов из Чехии и Словакии. Но самым невероятным оказалось то, что Эдвард Казинец родился в доме напротив. Сохранилась фотография, где он, младенец, на руках матери снят на фоне National Bohemian Hall, что отчетливо видно. Когда в 2001 в этом здании, перешедшем в собственность Чешской Республики, отреставрированном и отремонтированном, открылось Чешское консульство, Эдвард подарил им эту фотографию, хранящуюся теперь в архиве. Так я случайно узнала, в каком районе Манхэттена прошло его детство.

Он родился в Нью-Йорке, родители его родом из-под Ужгорода, тогда относившегося к Чехословакии. Этот древний город известен по раскопкам IX века. После войны, в 1945, город перешел к Украине. Корни семьи Казинца уходят в Закарпатье, в ХVII век. Я верю в генетическую память, многое в жизни человека определяющую на подсознательном уровне.

В семье говорили по-украински, по-словацки и по-чешски (русским Эдвард овладел позже). Для мальчика, учившегося в элитарной англоязычной школе Music and Arts High School, среди англосаксов и других немногочисленных этнических групп тогдашнего Нью-Йорка, все это, как вспоминает Эдвард, было too confusing. Множество родственников оставалось на Украине. Было трудно, по его словам, разобраться, «почему они там, а мы – здесь».

Родители, будучи русинами, принадлежали к Греко-Католи-ческой (Униатской) Церкви. Посещая с ними в детстве богослужения, он, как и Энди Уорхол (тоже русин) и примерно в том же возрасте и в той же ситуации, был заворожен эстетикой и цветовой гаммой церковного убранства и ликами икон. А непонятный старославянский язык богослужений, как вспоминает сегодня Эдвард, вносил еще больше сумятицы в сознание ребенка, пытающегося понять смысл церковных ритуалов и совместить их с окружающей реальностью, теряясь в поисках самоидентификации. Задача не из легких. Может быть поэтому он продолжает свои поиски по сей день, вооружившись уже всеми доступными научными методами.

Много лет спустя друг юности Казинца, Пол Магосчи, выпускник Принстона, ныне зав. кафедрой украинской культуры Университета Торонто, вместе с И. Поп выпустил Энциклопедию Подкарпатской Руси⁷. Там есть статья и об Эдварде Казинце, где сказано, что он американский славист (можно сказать, идентификация, наконец, состоялась). Там же подробная статья и об Ужгороде, где лежат его семейные корни. Семья некогда владетельных феодалов Магосчи тоже ведет происхождение и многовековую историю из тех краев. Есть в энциклопедии и большая статья о Габсбургах. По иронии судьбы, Геза фон Габсбург, потомок австро-венгерских монархов, живущий ныне в штате Нью-Йорк, историк искусств, наиболее известный как эксперт по Фаберже, много лет является коллегой Казинца по исследованиям и пользуется его консультациями как библиографа и источниковеда, в частности, в области русского искусства за рубежом. Это ли не торжество просвещения над феодализмом и монархией?! Интересно, что все эти «судеб скрещенья» происходят не в Европе, а на другом континенте – в Америке.

Консультационная работа в качестве библиографа и источниковеда свела Эдварда Казинца и с еще одной «царственной» особой, на этот раз – с представительницей American royalty Жаклин Кеннеди-Онассис. Ее glamorous public image, как любое клише, – определенный, но недостаточный. Не так широко известно (хотя это никогда не было секретом), что последние два десятка лет жизни она работала редактором в издательствах Viking и Doubleday и выпустила больше сотни книг. Ее интерес к искусству и истории России был давним. Одной из первых книг, которые я купила по приезде в Нью-Йорк, была ее In the Russian Style, выпущенная в 1976 г. Так что я познакомилась с Онассис-редактором раньше, чем с ее иконическими образами, созданными Энди Уорхолом (к слову сказать, над переводами материалов выставки которого мне довелось работать в 2005). Тщательность в подборе иллюстративного материала и его изысканность, лаконичная точность комментариев делают эту книгу неустаревающей. В списке библиографии значится маркиз де Кюстин (Lettres de Russie. La Russie en 1839) в английском переводе 1976 г. Несколько лет спустя Кеннеди-Онассис возвращается к этому автору. Она решает переиздать книгу де Кюстина, взяв ее первый английский перевод 1843 г. В предисловии редактора отмечено, что это наиболее близкий к французскому оригиналу текст и передает стиль автора в наилучшей степени. Ей можно верить. И что же? Работа над этой книгой⁸ привела ее в Славяно-Балтийский отдел, где Эдвард Казинец стал ее консультантом в подборе иллюстраций. Ему и Роберту Дэвису, верному сотруднику и сподвижнику, объявлена особая благодарность в Acknowledgments.

Эдвард рассказывает, что Жаклин Онассис приходила по понедельникам, когда отдел был закрыт для читателей, и внимательно и кропотливо просматривала обширный материал, прежде чем выбрать искомое, – она знала, чего хотела.

История публикации книги де Кюстина в России тоже весьма интересна, и об этом уже достаточно написано. Но самое замечательное в этой истории, что дороги привели Жаклин Онассис в Славяно-Балтийский отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки, куда перекочевали волею судеб и русские книги, принадлежавшие, возможно, тем людям, которые если не встречались в то время в России с де Кюстином лично, то, во всяком случае, без сомнения знали о нем.

 

ВЫСТАВКИ

Работа Эдварда Казинца и его коллег над выставками и их каталогами, снабжаемыми бесценным скрупулезным справочным аппаратом, делают результаты их исследования достоянием всех, кому дорога мировая культура и история. На мой вопрос, какие из своих публикаций он считает наиболее важными, он назвал именно выставочные каталоги и пояснил: «Потому что они достигают наиболее широкой аудитории». Феноменальный успех недавней выставки «Три вероисповедания: иудаизм, христианство, ислам» превзошел все ожидания. Я тогда часто бывала по необходимости в библиотеке, где на первом этаже проходила выставка, и наблюдала поток посетителей: семьи всех национальностей с детьми в колясках, на руках и наперевес, пожилые люди лет за 80, молодежь всех возрастов, священнослужители разных конфессий, туристы со всех концов света – это зрелище было настолько ярким, что для меня оно стало неотъемлемой частью самой выставки. К сожалению, каталог ее не был издан по финансовым причинам, как мне объяснили, но сама выставка стала притчей во языцех (отдадим дань старославянскому языку).

Зато каталог выставки Russia Engages the World, 1453–1825 (2003) стал настольной книгой всех, кто занимается русской культурой. Именно эта выставка, кураторами которой были Э. Казинец и Р. Дэвис, после длительного периода пресловутой холодной войны, открыла новый мир широкой американской аудитории и способствовала тому, что русская культура стала частью современного американского культурно-исторического ландшафта и стимулировала огромный интерес к России и ее влиянию. Почти все экспонаты были из фондов библиотеки. Именно тогда широкой публике стало ясно, насколько богата и многообразна славяно-балтийская коллекция.

Мы забываем, что до XV века европейцам о России было весьма мало известно. Именно процесс постепенной интеграции России в мировую культуру и взаимовлияний и прослеживался на выставке. Инвесторы для ее проведения были найдены самими кураторами, что важно отметить, поскольку, вопреки общему заблуждению, Нью-Йоркская публичная библиотека не субсидируется полностью государством, деньги собираются с частных спонсоров. Я уверена, что именно выставка Russia Engages the World, одна из крупнейших в истории библиотеки, проложила дорогу успеху последовавшей за ней выставке Музея Гуггенхайма Russia! (2005), ставшей своего рода ее продолжением (не хочу умалять достоинств последней, но считаю нужным подчеркнуть преемственность).

В этом году библиотека отметила свое столетие. Эдвард Казинец участвовал в работе над юбилейной выставкой Celebrating 100 Years (май–декабрь 2011). Мы узнали, что первой книгой, которая была заказана первым читателем, были «Нравственные идеалы нашего времени. Фридрих Ницше и Лев Толстой» (1893) Николая Грота. Также любопытно, что бронзовый церемониальный ключ к библиотеке в честь ее открытия был изготовлен в 1911 г. по специальному заказу эмигрантом из императорской России (родом из Литвы), известным скульптором, медальером и гравером Виктором Дэвидом Бреннером (Victor David Brenner). К слову сказать, он прославился дизайном монеты в 1 цент с изображением Линкольна, которой мы пользуемся по сей день.

Каждый, кто годами занимался в читальном зале Славяно-Балтийского отдела, ощущает отсутствие Эдварда Казинца, и замены ему нет, как и его коллеге и соавтору по многим публикациям Роберту Дэвису. Э. Казинец продолжает плодотворно работать, занимаясь научными исследованиями в Колумбийском университете и оставаясь научным консультантом Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Сфера интересов Э. Казинца на данный момент в какой-то мере переместилась на русское и восточноевропейское искусство и аспекты его бытования на Западе. Отчасти это объясняется новой волной материалов и исследований, связанных с распродажей национального наследия большевиками в 1920–1930 годах. Арманд и Виктор Хаммеры, Моисей Лазерсон, Сергей Дягилев и их деятельность – объекты его сегодняшних интересов и научных публикаций. Усиление внимания артрынка к научной точности провенанса и атрибуции произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства требует специалистов, которых – считанные единицы, и непонятно, кто придет им на смену. Поэтому и здесь Эдвард Казинец старается сделать все, что может успеть.

Культурное наследие русской послереволюционной эмиграции тоже в орбите его интересов. Находящиеся в Америке материалы и архивы дают темы для исследований на многие годы вперед. Казинец каким-то образом всегда знает, где находятся наиболее ценные материалы, подсказывая коллегам, если необходимо, куда направить внимание.

На недавней летней научной конференции America Еngages Eurasia (июнь-июль 2011), организованной им под эгидой National Endowment of Humanity и проходившей в Колумбийском университете, встретились ученые со всей Америки. Как принимавшая участие в этой конференции и семинарах, я должна сказать, что, помимо научной значимости, эта конференция дала возможность специалистам общаться и завязывать профессиональные и личные контакты, что важно, поскольку, как известно, академический мир достаточно изолирован. Все мы, участники конференции, благодарны Эдварду Казинцу за эту возможность.

 

* * *

Я пытаюсь определить для себя, в чем главная заслуга Эдварда Казинца как ученого. Думаю, она в том, что за время своей работы, подытожив сделанное до него, каким-то непонятным, незаметным усилием, не стремясь быть на виду, без помпезности и саморекламы, он не только пополнил эту область знаний – он продвинул ее далеко вперед. С помощью не такого уж большого числа коллег и единомышленников он сумел расширить аудиторию интересующихся славянской культурой в Америке – несмотря на преграды. Сегодня ни один образованный человек уже не может игнорировать ее достижения и отрицать ее влияние.

Я оглядываюсь на развитие всех этих «тематических узоров на протяжении жизни», по выражению В. Набокова, которые я старалась обнаружить и проследить в своем очерке. На первый взгляд, невероятными кажутся пересечения судеб и дорог в пространстве и времени и влияние судеб людей прошлого на наши собственные. Удивительно, как в одну орбиту, ведомые своими интеллектуальными и экзистенциальными поисками, попадают люди, которые иначе никогда бы не пересеклись; и все это крутится, в сущности, вокруг поисков себя. И за всем этим круговоротом стоит «метафизическая связь трансцендентальных предпосылок», по словам Андрея Белого, которую нам, однако, заранее знать не дано. Так мне представляется.

 

Нью-Йорк

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Дело жизни – славянская книжность. – В сб.: Мост через океан / Составитель Е. Коган. Государственная публичная научно-техническая библиотека России. – Москва, 2005, сс. 255-267.

2. E. Kasinec. I remember. – Slavic & East European Information Resources: Taylor & Francis Group. Vol. 10. Numbers 2-3. 2009, pp. 134-143.

3. Набоков В. Собрание сочинений русского периода. В пяти томах. – СПб: Симпозиум, 2000, гл. 9, с. 262.

4. См. нем: Леон Богданов. Заметки о чаепитии и землетрясениях. – М.: «Новое литературное обозрение», 2002.

5. Books and artifacts (16th-20th centuries): From the Personal and Palace Libraries of the Romanov Dynasty, and the Russian Elite. Compiled by Alexander Rabinovich. Imprint. – New York: A. Rabinovich, 2005.

6. Robert H. Davis Jr. and Edward Kasinec. Romanov and Elite Provenance Materials in the New York Public Library. In: Treasures into Tractors. The Selling of Russia’s Cultural Heritage, 1918–1938. Ed. Anne Odom and Wendy Salmond / Hillwood Estate, Museums & Gardens. – Washington, DC. 2009, p. 398.

7. Энциклопедия Подкарпатской Руси. – Ужгород: Изд-во Падяка, 2001.

8. Marquise de Custine. Empire of the Czar. A Journey Through Eternal Russia. – New York: Doubleday, 1989.