Галина Климова – Стихи

 

Галина Климова

 

 

ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ НОМЕНКЛАТУРА

Каждый четверг в моем детстве был чистым –

женский день в городской бане:

шайка казенная, краны с присвистом,

мылась и мылилась без колебаний,

пока не задела пузырек с этикеткой Шипр.

Вдребезги.

Скорей в предбанник,

а там радио: оккупирован Кипр.

 

Вот как аукнулось родство названий!

 

Вот и Соня, София – столица где-то,

Феодосия антикой подпирала Крым,

а тетя Августа – как завещанье родным –

остров с золотым месторождением лета.

 

Вот в чем географическая номенклатура!

Я по карте узнала: где гора – там дыра.

И вслепую на контуре нашла фигуру

французского массива Юрá.

 

– Это ж Юрка разлегся на замшелом диване,

в европейском ландшафте – свой.

Зарывшись в словарь имен и названий,

демисезонной шуршал листвой.

 

 

К ПЕТРУ И ПАВЛУ

До станции Фрязево ну никак не доеду

ни на «гецике» борзом, ни на электричке,

хотя надо бы успеть – не для переклички –

к золотым Петру и Павлу

в среду на беседу,

для подмоги на пороге свой настроить глас,

высочайшего трепеща ответа:

вы за что убавили светлый час

скоромимошедшего лета?

 

Петр и Павел – ни попрека, ни тебе нотации –

вмиг признали пионерку, что рыдала

и, о маминой молясь диссертации,

Богоматерь в уста целовала.

 

А на Пасху, не забуду, поп, махнув кадилом,

попалил мои ресницы-брови-волоса,

будто причастил огнем,

и спасали миром

да ведром святой воды, –

чем не чудеса!

 

 

И жива ль еще могилка в этой местности

Пославской Елизаветы?

У кого б узнать,

не подлеском ли шумит моя крестная мать,

учительница русской словесности?

 

МОСКВА – СПб

Говорят, Москва – большая деревня,

а Питер уже – областной

и на вырост не тянет,

все население и даже деревья

себе сострадали: островитяне.

 

Москва красна.

Питер – голубых кровей,

и в масть ему горбоносый профиль Растрелли.

В бессоннице северных пресных морей

белые ночи все глаза просмотрели.

 

Помнишь, мы звали тебя Ленинград,

младший, столичный,

наш каменный брат,

по плечу – тяжелая невская прядь,

с мостами в темном разводе,

но как же боязно потерять

тот остров в скудеющей русской природе,

куда поэт не пришел умирать.

 

И я не приду.

Где здесь –

меж островами,

каналами, речками, рукавами –

уж нет на Смоленском живого места,

хоть жизнь так опасно приблизилась к тексту,

что готова сложиться своими словами.

 

* * *

Клязьма,

щавелевая река,

зеленых щей с верхом тарелка,

вареное солнце крутого желтка

нарублено мелко.

 

Досыта,

щавелевая река,

оскома сводила твои берега:

и высокий, он всегда – правый,

а на левом зато – заливные луга,

левые цветы и травы.

 

Когда тебе не больше десяти,

на коровий брод не след... набрести

и первопроходцем вести друзей

в подводный краеведческий музей:

осклизлые троны,

на них – тритоны,

в лучах – лягушачьи короны

и тонны

икры развесной

на стеблях рогоза весной,

грозившего расцвести.

 

Но рыбаки всех успели спасти.

 

КОКТЕБЕЛЬ

С утра на вынос рапан в сметане,

мидии с овощами

и даже бычок

с верхней рваной губой

играет себе как гобой

старыми джазовыми вещами.

Это – прибой,

когда жизнь не коло- и не круговорот,

а море чубатых барашков,

на солнце чубарых,

коньков вопросительной глубины,

ночи сгоняющих в табуны,

дни – в ветровые отары.

 

Нет сухопутного выхода за кордон

от Карадага до мыса Хамелеон,

ни маяка, ни голоса, сам собой правь,

брассом разбрасываясь, идя на спине,

лишь бы явь переплыть и явиться вплавь

там, где Волошин бороду полощет в волне.

 

ТОЛЬКО МАМА

Только мама

приучала любить оливки,

по-русски – маслины.

В упрямстве ослином

я бежала этой культурной прививки

за тридевять жарких земель,

в рощи оливковых олеографий,

выстроенных в каре,

где любое древо – библейских плодов колыбель,

на аттестат зрелости сдавшихся в ноябре.

 

Только мама

почти до зимы

Серой Шейкой плескалась в пруду

и, лыжню проложив ни свет ни заря

вкруг Новоспасского монастыря,

себя не тратила на ерунду.

 

По цвету лица узнавала гастрит

и разные язвы, колиты, особенно в марте:

покажите язык, – говорит –

рельеф, как на географической карте...

И все кого-то спасала,

ученые книги писала,

так впряглась, так работала на ура,

что рабочая лошадь вышла в профессора.

 

Но теперь –

ореховой легче скорлупки –

она крутит на чистом пуху головой

наподобие допотопной голубки

и гулит дочкой моей родной.

 

А я мычу,

неисправно молчу

до самых азов любви:

мама, моя болевая точка,

мама, последняя моя отсрочка,

живи!

 

Москва